Александр Курляндский
![Александр Курляндский](/uploads/covers/2023-09-17/aleksandr-kurlyandskij-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Александр Курляндский
- Жанр: Юмористическая проза
- Дата выхода: 2005
Читать книгу "Александр Курляндский"
А в тот памятный для всего человечества день я сам его с «Краснодаром» виде; — не выдержала, значит, душа поэта, у нас это часто случается, правда, больше зимой, когда электричество выключают и, кроме как постельной работой, заниматься нечем.
И видно, после «Краснодара» талант его, долгое время скрываемый, новую силу обрел. А что Наташечка ему нравится, на то и художник. И какая ерунда вся моя ревность перед волшебной силой искусства. Вот о чем я подумал в данный момент.
Так размышлял я, лежа на широкой трубе газопровода, на солнышке, подставляя всего себя его ласковым лучикам, на поляночке, между лесом и речкой.
Жужжали мухи с утиной фермы, надоела им, милым, ежедневная пища, о красоте мира подумали, вот и прилетели сюда, на чистый полевой воздух. Где-то далеко залаяла собака, но не художника нашего Верка, у той лай тонкий, а какой-то другой пес, басовито залаял, скорее всего пришлый. Сейчас многие собак бросают, они к нам потянулись, в деревню, на подножный корм, будто у нас легче.
Так я лежал под солнышком, в тепле и ласке, вдруг слышу голос родной:
— Валер. Это ты?
«Господи! Неужели Шурка?»
Обычно я по запаху ее чувствую. Кто на утиной ферме работал — знает. Запашок там — ой-е-ей. А тут — только травой да медом пахнет, ни уток, ни фермы, и вдруг она.
Я голову поднял — точно она, хотя в глазах после солнца круги зеленые. И голова Шурки как у святых, в ярком солнечном нимбе. Только ее сейчас и не хватало.
— Шурка! Шуреночек!
— Я думала, не узнаешь.
— Что ты, Шуреночек.
Последнее время я и думать о ней забыл. Чувств особых никогда не испытывал, а как Наташечка моя молодеть стала, тут вообще. Вроде и не было ее.
Шурка присела рядом, в ногах.
— Что случилось, Валер?
— Машина сломалась, а запчастей нет, нет запчастей, понимаешь? Я механику говорю, у дочки его шестой месяц пошел, а хахаль ее третий месяц в запое…
— Ты мозги мне не пудри.
Она погладила меня по сапогу:
— Я соскучилась, Валер.
— Правда?
Пришлось сесть и обнять ее.
Шурка засмеялась и немного отодвинулась:
— Мне нельзя, Валер. Понимаешь? Нельзя.
Так она цену себе набивает. Чтоб долго-долго ее упрашивать, слова красивые говорить, а потом оказывается — все это вранье, кокетство одно. Обычно я всегда своего добивался. Злюсь, конечно, а ей только и надо, силу свою почувствовать. Но сегодня я очень ее словам обрадовался.
— И мне нельзя, — сказал я. — И у меня дела.
Сказал просто так, имея в виду происшедшее. С Лехой,
с солнцем и вообще, с мыслями своими.
— У тебя?!
Шурка вылупили глаза. Глаза у нее были синие-синие. По утрам я всегда удивлялся. Вечером не до этого, не до глаз. А утром, когда опохмелился, все детали отлично видны. И глаза, и другие прелести…
— У тебя, Валер?! У тебя дела?
И вдруг мне пришла идея, как от нее отвертеться. Вспомнилось всякое, что по телику показывают.
— Да, — говорю. — Я… это… пол поменял.
— Ка-ак?
— Надоело упрашивать, слова говорить. Пусть меня теперь все упрашивают.
— Врешь!
— Зачем мне врать?
— А ну, покажи.
— Что показать? Не зажило еще.
— А обо мне ты подумал?
— А чего мне думать? У тебя муж есть, главный бухгалтер, и Васька еще есть, из яичного цеха. И этот, нормировщик… Как его?
— Кузьмич?
— Вот-вот. Пусть они думают.
— Значит, ты из ревности? Да, Валер?
— Как хочешь, так и понимай.
Шурка заплакала.
— Прости меня, Валер.
Она всегда всему верила. По скуластенькому лицу побежали слезинки. Мне стало жаль ее.
— Не плачь. Может, не приживется еще.
— Что?
— Ну, это… Что мне хирурги сотворили. Ну, из-за чего я к тебе всегда ездил, ну это.
— Это?
— Да, это… Не то, что ты думаешь. То мне отрезали. А сделали другое, как у тебя. Это.
— Значит, теперь у тебя все есть?
Шурка встала, отряхнула задницу от ржавчины. Задница у нее отличная, крепкая. Такая, что я пожалел о своих словах. Все прошлое в голову ударило и в другие места.
Я отодвинулся от нее.
— Ты чего?
— Ноги отсидел.
— Может, чего другое?
— Нет. Этого больше у меня нет.
— Ладно, Валер. Я пошла. Хороший ты мужик был. Хоть и алкаш, но хороший. Полюбила я тебя. И вовсе не из-за этого. Понимаешь?
— А из-за чего?
— Сама не знаю. Душа у тебя хорошая, добрая.
Такая жалость вдруг на меня накатила, такая нежность заполнила, до самых потрохов. Почти как к Наталье… Ну, почему так устроено? Почему нельзя сразу двух любить? Чем они виноваты?
— Шурка, Шуреночек. Голубоглазенький мой, скуластенькая.
— Поздно, Валер. Поздно.
— Не поздно.
Вдруг меня осенила идея:
— А может, тебе… Тоже операцию сделать?
— Зачем?
— Станешь как я был, до операции. И тогда ты… То есть ты и я… Могли бы как раньше… Только наоборот. Ты понимаешь?
Ответа не помню. Так она мне сапогом врезала. По этому самому, что не зажило еще.
Неделя прошла, как мы с Лешкой не виделись, вот я к нему и пошел.
Лешку я застал в глубокой задумчивости. Перед ним стоял школьный глобус, он вертел его направо-налево, тыкал шариковой ручкой то в Уральский хребет, то в Японские острова, будто нацеливался для ракетно-ядерного удара. На глобус иногда садилась муха, но дело было не в ней. Если бы он по мухе хотел попасть, то бил бы мухобойкой, а не этим карандашом. У мухи тогда бы не было ни единого шанса в живых остаться.
Лешка не обернулся, когда я вошел, а когда сел рядом за обеденный стол и задел его локтем, уставился на меня, будто это не я, друг его сердечный, а неопознанный летающий объект.
— Здорово, товарищ.
— Здорово, Валер.
— Чем шарик тебе наш земной не нравится?
— Нравится, даже очень. Все думаю, как его от смерти спасти. Понимаешь. Валер. Если сдвинуть с орбиты…
— Ты сам, дружище, не сдвинулся?
Леха улыбнулся.
Улыбка у него была добрая, открытая. Как у актера Табакова.
— Понимаешь, Валер… Есть в туманности Андромеды звездочка, вроде Солнца нашего по всем показателям. Много-много миллиардов лет светить еще будет. Наше погаснет, а оно будет. Туда бы нам, Валер. Понимаешь? Лишний миллиардик будем вертеться…
— Кто это «будет»?
— Ну, не мы, конечно. Потомки наши.
Он опять улыбнулся:
— Не сумасшедший я, нет. Есть много способов туда добраться. Способ первый. Сверхтяжелое вещество взять…
— Откуда?
— Из черной дыры, и кинуть его сюда…
Он ткнул ручкой в Японские острова.
— …Центробежная сила вынесет нас с околосолнечной орбиты… И с жуткой скоростью понесет…
Лешка положил ручку на стол и вздохнул:
— Вот только загвоздка есть… Не пройдет ли это вещество сквозь Землю, как нож сквозь масло.
— И еще, — сказал я. — Есть загвоздка. Эти острова не наши, а Японии принадлежат.
— Об этом я не подумал.
Помолчали.
— Послушай, — сказал я. — А может, Лизуня? Может, она нас вывезет? Стакан двигает? Двигает. Если поднапрячься, может, и в Андромеду задвинет?
— Ты что, смеешься? Как это? Сама себя за уши? Как Мюнхгаузен? Ты что, Валер?
Он немного подумал, потом решительно сказал:
— Есть, правда, еще один способ. До туманности этой много, много световых лет, если по старинке ехать. Но можно и напрямую.
— Как?
— Мучить тебя не буду. Слыхал об искривлении пространства?
— Че-го?
Лешка вырвал лист из тетрадки сына. Поставил на нем шариковой ручку точку:
— Это наша Земля, наша Солнечная система.
В другом конце листа поставил другую точку:
— А это — Андромеда. Далеко до нее?
— Сантиметров двадцать.
— Дурак. Тысячи световых лет. Если лететь со скоростью света, нам никогда не долететь.
— А теперь?
Он перекрутил лист бумаги, так что одна точка оказалась строго под другой.
— А теперь это созвездие где? Почти рядом. Дошло?
— Нет, не дошло.
— Объясняю. Вот стоишь ты перед кривым зеркалом. Рожа у тебя — как с перепоя. Нос на лоб залез, рот на шею спустился. От уха до уха — полметра. А на самом деле в жизни не так. Ты — красавец. Недаром Шурка… не буду, не буду… В чем дело, спрашивается? Почему ты в одном случае красавец, а в другом урод? В искривлении пространства. В данном случае зеркального. И во вселенском масштабе такое. На самом деле с этой Андромедой мы почти соседи. Она совсем рядом. Вот в этой точке….
— С той стороны листа?
— Молодец. Чтобы эту ерунду преодолеть, пробить эту плоскость и перейти в другую, энергия нужна… тысячи атомных бомб. На всей нашей земле не хватит. Где ее взять?
— Откуда я знаю?
— То-то и оно.
И вдруг меня осенило:
— Димок, — закричал я. — Он танк немецкий поднял, электричеством нас обеспечил и с этой задачей справится.
— Думаешь, что говоришь?
— Думаю!
Лешка встал из-за стола и медленно прошелся по комнате. Как Сталин, когда его по телевизору показывают. Только без трубки.
Приблизился к окну, посмотрел на солнце. Обрадовался. Вроде Кремль за окном увидел. Затем вернулся, налил из чайника квас, отхлебнул. Кадык его подпрыгнул как пинг-понговский шарик.
— А что? — сказал он. — Чем черт не шутит? Может, не выйдет ни хрена, но попробовать можно. Судьба человечества решается. А? Все в наших руках.
— Да, — согласился я. — В наших. В моих, твоих и Димки.
А дни, между тем, шли за днями. В работе по дому, в огородных делах. Пашешь с утра до ночи, а что сделал? Нет, раньше писателям легче было. Толстой или тот же Пушкин. У одного няня, у другого душ триста крестьян. Няня за тебя сказки сочиняет, крестьяне пашут. А тут все сам, никто не поможет, будь ты хоть самый великий гений. И писать самому, и забор ставить. И вот я о чем хотел рассказать, раз уж разговор пошел о заборе.
Мужик тети Мару си, помните? У той, что синий забор. Не тот, что красил его, а другой, тот, что краску на пиджаке своем обнаружил. Так вот… В молодости он агрономом был, такие фрукты и цветы выращивал, что в Москве ему павильон поставили. Поэтому он и запил. Славы не перенес. И фрукты, и цветы стал воспринимать только как закуску.
В тот памятный для всего человечества день купил он бутылку «Краснодара», а штопора нет. А выпить-то хочется. Пробка там крепкая, рукой бьет — не вылазит. И так, и этак… руку до мозолей отбил — не идет пробка. Будто прессом ее туда загоняли. Тогда он к последнему средству прибег. Бутылочку решил об забор открыть. Тот, что синего цвета. В заборе заповедный гвоздь был, который всегда всех выручал. Он наоборот был вбит — шляпкой в забор, острием наружу. Первый Марусин мужик вбил его так, когда ставил забор по пьянке. А когда обнаружил ошибку, вытащить не смог — шляпка как якорь в заборе застряла. Он со злости топором по нему врезал, забить не забил, но погнул хорошенько. Образовалась загогулина, она-то всех и выручала. Если пробка тугая, шли прямо к забору и на эту загогулину бутылку насаживали. Потом упирались ногами в забор, тянули «репку» и вместе с ней отлетали.
Так этот мужик и сделал. Федор, Федя.
Насадил на загогулину пробку, уперся в забор…
Но как ни тянул, как ни кряхтел, пробка не вылезала. Тогда он накинул на горлышко петлю, другой конец веревки к козе привязал и дал ей поджопешника. Коза рванула как бешеная, будто снова ее доить собираются. Пробка пулей выскочила из бутылки, вернее бутылка из пробки. Все хорошо, но большая часть «краснодарского» пролилась на забор, тот, что синего цвета. Обидно, но не в этом суть. История наша только начинается. Федя все, что осталось в бутылке, конечно, допил, а утром подходит к забору, опохмелиться же надо, может, на земле что осталось, и видит: краска на досках, куда попало вино, так синим и полыхает, а гвоздь просто как нить лампочки светится. И самое интересное — тюльпаны, что у забора с той стороны росли, уж и отцвели давно, а снова выросли. И такого цвета, просто закачаешься. Синий цвет у тюльпана — редкость. Это что зеленый рубин или красный изумруд. В Голландии за них жизнь отдают, не говоря о деньгах и валюте. Мужик этот, Федор, цену таким тюльпанам знал. По прошлой своей трезвой жизни, когда ему павильон ставили. Он срезал их аккуратненько, завел свой мотоцикл, который еще от немцев остался, и в город, на «жэ-дэ» станцию. А там и без него цветочников тьма. Кто с розочками, кто с гвоздичками, и с синими тюльпанчиками тоже, но чернильного происхождения. Когда чернилами поливают, синюшные иногда вырастают.