Всё, всегда, везде. Как мы стали постмодернистами
![Всё, всегда, везде. Как мы стали постмодернистами](/uploads/covers/2024-01-17/vsyo-vsegda-vezde-kak-my-stali-postmodernistami-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Стюарт Джеффрис
- Жанр: Публицистика / Философия
- Дата выхода: 2023
Читать книгу "Всё, всегда, везде. Как мы стали постмодернистами"
Здесь показательно само слово «интересно»: то, что светский писатель-постмодернист — друживший с такими критиками религии, как Кристофер Хитченс, — находил «интересным» или считал подходящей фактурой для сатирической магическо-реалистической прозы, было именно тем, что адепты религии считали ее священной основой, оскверненной книгой Рушди.
Точно так же показательно, что Рушди рассматривает пророка Мухаммада как историческую фигуру, как человека, ведущего борьбу за власть, а не как того, кто был просто наделен миссией по передаче священного слова Божия. За предполагаемой абсолютной истиной ангельского откровения кроется преследование сиюминутных целей, связанных с мирской властью и мирскими интересами, скорее в том виде, в котором это постулировали Ницше и Фуко. Однако сомнения Рушди в природе откровения и исторической основе предполагаемых священных текстов вряд ли относятся к одному только исламу. Если у вас есть Библия, откройте, например, Первое послание Коринфянам, 14-ю главу, и прочитайте мудрость апостола Павла: «Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит. / Если же они хотят чему научиться, пусть спрашивают о том дома у мужей своих; ибо неприлично жене говорить в церкви».
Для доминиканского священника, ведущего специалиста по святому Павлу и профессора кафедры Нового Завета Библейской школы в Иерусалиме Джерома Мерфи О’Коннора это «постпаулинистская вставка» — то есть слова, вложенные в уста святого Павла теми, кто надеялся придать своей мизогинии фиктивное одобрение библейского авторитета, законсервировать его в священном растворе и тем самым сохранить патриархат вплоть до момента, когда четыре Всадника оседлают лошадей[396]. Десакрализуя подобным образом религиозные тексты, помещая их в их исторический контекст, можно вызвать у верующих, буквально воспринимающих слова своих святых, желание взяться за мечи предков, чтобы покарать отступников.
Нарратив о столкновении цивилизаций, в котором домодернистские воинствующие мусульмане противопоставляются постмодернистскому секулярному безверию, сомнительно по другой причине. Дело Рушди может выглядеть как столкновение между безумными муллами и сжигающими книги варварами, с одной стороны, и самодовольными декадентами-нигилистами в Armani, с другой, — но это будет слишком упрощенным описанием. Когда писатель и журналист Кенан Малик приехал в Брэдфорд, чтобы написать о протестах против книги Рушди, он встретил своего приятеля юности. Хассан был членом троцкистской социалистической рабочей партии, пил Southern Comfort, курил травку, болел за «Арсенал» и слушал The Specials и The Clash. Когда-то они с Маликом попали в полицию за забрасывание камнями демонстрации расистского Национального фронта. Да, он ходил в мечеть в детстве, но, как позже писал Малик, «единственным богом, которому он поклонялся, был Лиам Брэди, волшебный полузащитник „Арсенала“. И вот я встречаю его здесь, в Брэдфорде, мальчика на побегушках у мулл, восторженно жгущего книги и готового пролить кровь за миф тысячелетней давности, в который он никогда не верил»[397].
Малик воспринял метаморфозу своего друга из молодого левого в исламистского боевика как символ столкновения цивилизаций, но не того, о котором писал Сэмюэл Хантингтон. Столкновение происходило не только между цивилизациями, но и внутри самих западных обществ. Современный исламский радикализм на самом деле весьма далек от древних богословских споров и является непосредственной реакцией на политические и социальные изменения последнего времени: на утрату у людей в нашем фрагментированном обществе чувства принадлежности к единому социуму, на размывание традиционных моральных норм, на растущее разочарование в политике и политиках, на прогрессирующее стирание границ между частной и общественной жизнью. Радикальные исламисты отреагировали на эти изменения, обратившись за помощью к Корану и пытаясь исполнять его нормы буквально.
Но есть еще один фактор, стоящий за подъемом радикального ислама на Западе, на который необходимо обратить внимание, — это расизм. Как выразился сам Салман Рушди: «Четыреста лет завоеваний и грабежей, четыре столетия разговоров о том, насколько вы превосходите кудрявых и смуглых, оставляют плохо выводимые пятна»[398].
В рассказе Мой сын — фанатик Ханифа Курейши, написанном в 1994 году, Али говорит своему отцу Парвезу, уехавшему в Англию из Пакистана, что собирается бросить учебу, потому что «западное образование культивирует антирелигиозность»[399]. Радикальный ислам предлагает укрытие от западной безграничной свободы всех ото всех в эпоху постмодерна. В мире, где всё остальное постоянно изменятся и фрагментируется, где жизнь представляет собой бессмысленный сизифов труд по производству и потреблению, ислам предлагает стабильность.
В книге Вы должны изменить свою жизнь Петер Слотердайк пишет, что желание присоединиться к радикальной исламистской группировке или даже стать джихадистом-смертником является продуктом постсекуляризма и отчасти результатом стремления к самоограничению и самодисциплине[400]. В утратившем очарование материальном мире, заполненном бессмысленной работой и потреблением, утверждает он, некоторые из нас стремятся заново очаровать наши унылые сущности с помощью религиозных обрядов или духовных упражнений, которые могут сделать нас чем-то большим, чем просто homo economicus.
Христианство, ислам, саентология, олимпийское движение и, возможно, рост продаж ингредиентов для домашней выпечки — всё это может заявлять более или менее трансцендентные притязания; но реальное значение и соблазнительная сила этих практик состоит в том, что они являются ответом на требование «изменить свою жизнь». Любая из них предлагает вам определенную роль в превращении себя из запрограммированного робота в суверенного агента через подчинение самодисциплине. Будут ли такие преобразования происходить с вами в медресе или в студии пилатеса — это детали. И то и другое представляет собой постмодернистское решение постмодернистской проблемы. Таким образом, радикальный ислам лучше всего воспринимать как негативную форму вестернизации. Это религиозный опыт нового типа, порожденный реакцией на постмодернистский мир, в котором вынуждены жить его адепты.
Запад, как утверждает Рушди в своей книге Джозеф Антон, отчасти несет ответственность за рост исламского фундаментализма не только в Европе и Америке, но и в таких странах, как Иран. Когда я брал у него интервью, он объяснил, что Запад был причастен к перевороту 1953 года, в результате которого был свергнут демократически избранный премьер-министр Ирана Мохаммад Мосаддык и укрепилось монархическое правление шаха. Переворот, организованный Англией и Соединенными Штатами, был попыткой помешать национализации иранских нефтеперерабатывающих заводов и застраховать страну от коммунистического поворота. В 1979 году шаха свергнут во время Исламской революции, которую возглавит аятолла Хомейни — тот самый человек, который позже издал фетву против Рушди.
Еще одним аспектом ответственности Запада за рост исламского фундаментализма была его поддержка Саудовской монархии, заявил Рушди: «Как самая большая внешнеполитическая ошибка Запада вполне может быть расценено решение отдать Нефтяной Трон саудовскому королевскому дому: саудовские власти, используя свое заграничное нефтяное богатство, начали создавать медресе (школы), где распространялась экстремистская, пуританская идеология горячо любимого ими (и до той поры маргинального) Мухаммада ибн Абд аль-Ваххаба, и в результате ваххабизм из крохотного культового ростка развился в течение, распространенное по всему арабскому миру. Его подъем придал уверенности и энергии другим исламским экстремистам»[401].
Рушди пережил фетву. Он играл роль Джозефа Антона до 27 марта 2002 года, когда бронированные «ягуары» последний раз сопроводили его и покинули его жизнь. За это время умерла от рака его первая жена, Кларисса, его второй и третий браки распались, четвертый брак был на грани развода, его японский редактор был убит, норвежский издатель застрелен, а итальянский переводчик его книги зарезан фанатиком, сотни людей погибли в беспорядках, протестуя против его книги, множество экземпляров которой были преданы огню. Между тем писатели, которыми он восхищался, в том числе Джон Бёрджер и Джон Ле Карре, — оба вели колонки в The Guardian, — упрекали его за то, что он не изъял книгу из продажи.
Однако больше всего он сожалел о том, что за это время его смогли соблазнить сыграть еще одну роль, которую он назвал ролью «зомби дантиста». В канун Рождества 1990 года он согласился встретиться в полицейском участке Паддингтон-Грин с шестью влиятельными мусульманами, в присутствии которых он подписал бумагу о том, что он не намеревался оскорблять ислам и что он принял шахаду, то есть провозгласил, что нет Бога, кроме Аллаха. Человек, организовавший эту встречу, дантист с Харли-стрит по имени Хешам эль-Эссави, жаждал вернуть Рушди в ту веру, в которой он был рожден в 1947 году в Бомбее.
Вскоре после этой встречи Рушди написал для The Times статью под названием Почему я мусульманин. «Я определенно плохой мусульманин, — говорилось в ней. — Но теперь я могу сказать, что я мусульманин; на самом деле я счастлив теперь, когда могу ощущать, что нахожусь внутри и являюсь частью сообщества, ценности которого всегда были моему сердцу дороже всего». Это выглядело так, словно, в терминах Ричарда Рорти, он перестал быть постмодернистским ироником, превратившись в адепта конечного словаря, которым было слово Бога, выраженное в Коране.
«После этого я ощущал себя физически больным, — вспоминал он. — Я чувствовал, что сошел с ума. Просматривая свои дневники того периода, я вижу, что это был самый мрачный период. Я стал зомби дантиста, полагая, что он дает мне [духовный] новокаин. Но все, кто меня любил, говорили мне, что я сошел с ума». Он вспоминает, как его сестра Самин позвонила ему с другого конца Лондона после того, как услышала о его жалкой и тщетной попытке умиротворения. «Она сказала мне: „Я, черт возьми, отказываюсь верить в то, что слышала. Ты рехнулся?“ Проблема заключалась в том, что я действовал один, не посоветовавшись ни с поддерживавшими меня друзьями, ни и с семьей»[402].
Он решил, что больше никогда не поддастся на подобные уловки. Вместо этого он отказался от своей предполагаемой веры, решив твердо держаться традиций таких писателей, как Осип Мандельштам и Федерико Гарсиа Лорка, которые выступили против тиранов. И он проклял сам культурный релятивизм, который Дэниел Деннет считал характерным для постмодернизма, утверждая превосходство свободы слова над тем, что он называл культурой оскорбления. «Припев звучит так: „О боже, мусульмане могут рассердиться, и мы должны уважать их чувства“. Это ложь. Когда люди поступают как трусы, дело не в уважении, а в страхе»[403].
Свобода слова должна преобладать над обидами, о которых заявляют те, кто является адресатом выраженного мнения: «Я могу презирать вас лично за то, во что вы верите, но я должен быть в состоянии сказать это. Всем нужно отрастить более толстую шкуру. Сложился такой культ культуры оскорбления, как будто обидеть кого-то — худшее, что может случиться в мире. Опять же предполагается, что наша первейшая обязанность — проявлять уважение. Но как должна выглядеть уважительная карикатура, реально? Скукота! Вы бы не стали публиковать ее. Сама ее природа — непочтительность и неуважение»[404].